Единственное, что мне известно, — это то, что меня перевозили в белом грузовике, который добирался сюда шесть часов и тридцать семь минут. Я знаю, что была прикована наручниками к своему сидению. Я знаю, что была привязана к своему стулу. Я знаю, что не попрощалась с родителями. Я знаю, что не плакала, когда меня забирали.

Я знаю, что небо падает постоянно.

Солнце падает в океан, и брызги окрашивают мир за моим окном в коричневый, красный, желтый и оранжевый цвета. Миллионы листьев на сотне веток окунаются в ветер, трепещут от лживого обещания полета. Порыв ветра ловит ссохшиеся крылья, только чтобы утащить вниз; забытые, они будут растоптаны солдатами, расположившимися чуть ниже.

Теперь не так много деревьев, как было раньше; так говорят ученые. Они говорят, что наш мир когда-то был зеленым. Наши облака — когда-то белыми. Наше солнце раньше всегда светило.

Но у меня остались очень слабые воспоминания о том мире. Я многого не помню о прошлом.

Единственная жизнь, которую я знаю, — та, что мне дали. Отголоски того, что было.

Я касаюсь ладонью стекла и чувствую, как холод сжимает руку в привычных объятиях.

Мы не одни, где-то мы есть, а где-то нас нет.

Я беру почти бесполезную ручку, в которой осталось очень мало чернил, и смотрю на нее.

Я научилась записывать каждый день. Передумала. Отказалась заставить себя что-то писать.

Наличие сокамерника, может быть, и хорошо. Беседа с реальным человеком может все упростить.

Я пытаюсь говорить, проговаривать губами знакомые мне слова, незнакомые моему рту. Я практикуюсь целый день.

Я удивлена, что ещё помню, как говорить.

Я комкаю блокнот в шар и засовываю в стену. Я сажусь на матрас и заставляю себя заснуть. Я жду. Я качаюсь взад и вперёд и жду.

Я жду слишком долго, а потом засыпаю.

Мои глаза открываются, и я вижу два глаза, две губы, два уха и две брови.