Палец лениво чертит путь по холодному полу.

Я сижу на земле, где пахнет льдом, металлом и грязью. Сокамерник сидит напротив меня, сложив под собой ноги, его ботинки слишком блестящие для этого места.

— Ты боишься меня. — Его голос не имеет формы.

Мои пальцы находят путь и сжимаются в кулак.

— Боюсь, ты ошибаешься.

Я могу лгать, но это не его дело. Он фыркает, и звук отдается эхом в мертвом воздухе между нами. Я не поднимаю голову. Я не отвечаю его пронзительному взгляду. Я ощущаю острый недостаток кислорода и делаю вдох. Знакомая тяжесть в горле говорит о том, что я научилась глотать.

Два удара в дверь возвращают мои эмоции на место.

Он мигом встает.

— Там никого нет, — говорю я ему. — Это всего лишь наш завтрак.

Двести шестьдесят четыре завтрака, а я до сих пор не знаю, из чего он. Он пахнет химией; этот бесформенный кусок приносят всегда. Иногда слишком сладкий, иногда слишком соленый, но всегда отвратительный. В большинстве случаев я была слишком голодна, чтобы заметить разницу.

Я слышу, как всего миг он колеблется перед дверью. Он открывает щель для наших меньших братьев, которых больше не существует.

— Дерьмо!— Он швыряет поднос через отверстие и, остановившись, отряхивает руку об рубашку. — Дерьмо, дерьмо. — Он сжимает кулаки и стискивает челюсти. Он обжег руку. Я бы предостерегла его, если бы он слушал.

— Ты должен подождать три минуты, прежде чем взять тарелку, — говорю я со стены. —

Я не смотрю на мелкие шрамы, украшающие мои маленькие руки, никто не научил меня избегать ожогов. — Думаю, они делают это специально, — спокойно добавляю.

— Так значит, сегодня ты со мной разговариваешь?

Он злится. Он моргает, а после отворачивается, и я понимаю, что он, скорее всего, смущен.

Он крутой парень. Сложно делать ошибки перед девушкой. Сложно показывать боль.